Во время затишья, а затишье случается редко, Пэнси вылезает из дота, падает в заросли степной травы, уже пожухлой, всё-таки осень, и смотрит на ночное небо. Оно синее до невозможности, тёмное и бархатное. И свет ласкающий, тихий такой излучает месяц, светя вниз.

Пэнси расстёгивает воротничок-стойку, сукно военной формы немного натирает кожу, и она тяжело хватает ртом воздух, наконец-то избавляясь от удушья. Ей кажется, что свет от месяца может её согреть точно так же, как и солнечный.

Пэнси закрывает глаза, мысленно возвращаясь в прошлое.

В то самое время, когда её основной проблемой были грядущие экзамены и угрюмые слизеринцы, что снова проиграли гриффиндорцам, вновь не их флаги висят в Главном зале и во время экзаменов их обходит то заучка-грязнокровка, то полоумная из Рэйвенкло.

Правда, была ещё одна проблема. Большая такая проблема. Огромная, можно сказать.

Пэнси ходила за Малфоем той самой влюблённой собачкой. Ходила-ходила, бегала-бегала. Он ею, конечно, воспользовался, Пэнси это понимала, но отрицала. Пэнси вообще многие очевидные вещи отрицала, а, когда он её бросил, они расстались не потому, что отец Драко оказался в Азкабане, и не из-за чего-то такого, просто Малфой сказал ей: «Мне было с тобой хорошо, Пэнси, но ты мне как друг и люблю я тебя как друга». Осознание пришло не сразу, а когда пришло, так и не ясно.

Но в привычку уже плотно вошло ходить на тренировки по квиддичу, сидеть на скамейке, обдуваемой ветром, и наблюдать за чужими полётами и виражами. Пэнси это, правда, нравилось — сидеть там, рисовать быстро карандашом на пожелтевшей бумаге фигуры, смеяться из-за шуток командира, разглядывать лица друзей. А потом оказалось, что ходить на тренировки слизеринцев может быть проявлением слабости, а после она разузнала расписание тренировок других факультетов и ходила на них.

Хаффлпафф, Рэйвенкло и даже Гриффиндор.

Однажды Поттер к ней подошёл, сел рядом и стал перематывать кисти рук эластичными бинтами и что-то там напевать себе под нос. Пэнси это удивило. Сколько стояло пустых скамеек вокруг — очень много, какова была вероятность, что он сел именно рядом с Пэнси случайно — очень низкая.

— Ты, что?.. — начала Пэнси.

— Вынюхиваешь? — одновременно с ней спросил Гарри, подняв брови.

— Ничего я не вынюхиваю, Потти, — почему-то старое прозвище, которое ему дал Драко, прилипло к языку намертво. Нет, она не хотела, но очень сильно рассердилась, если не на Поттера, то на Малфоя, если не на идиотскую случайность, то на себя.

Он выхватил её тетрадку в кожаной обложке так легко и быстро, что Пэнси аж покраснела от немого возмущения, стал внимательно рассматривать, придирчиво листать страницу за страницей и хмыкать, хмыкать, хмыкать.

— Портреты Малфоя, Малфой, ещё много Малфоя на метле, потом чёрные кляксы, перечёркнутый Малфой, хорёк, — Гарри откровенно заржал в голос. — Что это? Ах, понял, — и так страницу за страницей, чем дальше, тем хуже. — Извини, думал, шпионка, а, нет, художница. Возвращаю, — он вручает её тетрадь и уходит обратно к своей команде, явно наблюдавшей за ними со стороны всё это время.

Пэнси не обижается. Она смеётся ему вслед.

Пэнси и сейчас смеётся, только сквозь слёзы. Огромная проблема из прошлого её оставлять, кажется, даже не согласилась. У Пэнси истерика. На войне так легко найти пулю, но сколько бы она её не искала — всё пролетает мимо. Или Пэнси от них с лёгкостью уворачивается. Самоубийство на войне называется героизмом, только геройством от Пэнси даже не несёт, напротив, дурью и копотью.

Жесткий взгляд, каменное выражение лица. Пэнси ненавидит где-то на глубинном уровне и себя, и войну, и настоящее, но в самом потаённом уголке души теплятся только воспоминания.

— Эй, — Гарри её одёргивает, — не мешайся.

Дерзости ему не занимать.

Пэнси почему-то думает о нём довольно часто с того самого их первого разговора один на один. Она и не замечала, что он не притворяется, что он, правда, такой, как и все гриффиндорцы, самый обычный парень, в котором кипит бунтарский дух и жажда справедливости, да и максимализма в нём так много, что дурно становится. Он не полагается на свой талант, а упорно его развивает, и трудится, трудится, трудится до мозолей на ладонях, которые кровоточат.

Он не совсем такой, каким его Пэнси представляла. Не такой уж и бахвалистый, и даже приятный, особенно с ним приятно молчать. Пэнси смеётся так часто, глядя на его покрасневшее лицо, на вспотевшие стёкла очков, на взъерошенную причёску и улыбку, в которой радости ровно пополам с печалью. У Гарри плечи постоянно расправленные, но при этом он слегка наклоняет голову, когда разговаривает с ней, когда сидит с ней на одной скамейке. И Пэнси нравится рисовать его профиль быстро и чётко.

— Интересно, я уже побил рекорд Малфоя по портретикам или мне стоит чаще тебе позировать? — он всегда задаёт вопрос и уходит, не дожидаясь её ответа.

Пэнси кусает кисть руки с тыльной стороны и говорит себе чётко и ясно: «Он сдох, и на этом точка. Думать о нём нужно меньше. Он обманул — нагло и жестоко. Так что, Пэнси, самое время его забыть и взять себя в руки». Она говорит себе это каждое утро и каждую ночь, но память её не покидает, а жизнь продолжает бежать дальше, всё ускоряя бег.

Лунный свет тихий и ласковый. Он согревает своим холодом. Луна говорит, что даже в кромешной темноте есть дорога к свету.

Пэнси кусает губу.

— Поттер, — Пэнси его окликает в коридоре — плевать, что несколько однокурсников удивлены и сама она краснеет нещадно, — постой. Подожди, — она догоняет его, цепляется за край рукава пальцами. — Ты глухой, что ли?

— Слушай, — Гарри чешет свой затылок пальцами, — ты б поаккуратнее была? Мало ли, чего подумают, м? Меня ж всё-таки слизеринцы терпеть не могут.

— Всё нормально, — Пэнси жарко от ощущения его кисти, в которую она намертво вцепилась пальцами.

— Точно? — у него был слишком проницательный взгляд.

Пэнси соскребла себя с земли, отвела взгляд от неба и оглядела землю вокруг их дота. Внутри её ждала уже прогретая грелкой постель, огонь в печке и тяжёлый сон, который уже по привычке будет прерван первыми лучами зари и прохладой раннего утра.

Из-за войны, из-за много чего ещё, Пэнси могла заснуть в любых условиях, под любые звуки, и проспать хоть пятнадцать минут, хоть десять часов. Внутренний будильник был чётко настроен, всё её тело выживало и работало безотказно, любой бы ей позавидовал самой чёрной завистью, но вот всё остальное было хуже некуда.

Во сне ей снились чужие горячие руки и губы, как угольки, вой ветра в Астрономической башне, шёпот на ухо и хриплые стоны. То самое, что ни на есть, ощущение близости, случившееся дважды за её никчёмную жизнь.

— Слушай меня, — Гарри говорил быстро, — Пэнси. В следующем году я не смогу вернуться в школу.

— Почему? — её голос тогда сухим не был, в нём были тупые нотки боли от предательства.

— Я не смогу вернуться потому, что я обязан закончить начатое.

Он смотрел тем самым взглядом вдаль, таким неуловим, каким-то слишком переполненным, тяжёлым взглядом, от которого в груди щемило и боль растекалась.

— Но я обязательно вернусь, — Гарри посмотрел на неё тепло, убрал от лица прядь волос и поцеловал в щёку, — к тебе.

— Ты в моей жизни только прохожий, Поттер, — Пэнси упёрлась в его грудь ладонью. — Не обольщайся.

Шло наступление на Италию через горы. Бои были ожесточённые и продолжительные. Пэнси редко удавалось перевести дух и вспоминать о прошлом. Вся она обращалась в огонь, въедалась в тела людей, обращая их в пепел. Тёмному Лорду так нравилась её сила, а ещё то, как она бесстрашно смотрела на него затравленным зверем, когда Гарри лежал у его ног — бесчувственный, хладный, пустой.

Птичка посмела опалить его пальцы прежде, чем оказаться в его клетке из «Любой ценой — выживи».

Он хохотал, копаясь в её воспоминаниях и спрашивал вполне серьёзно: «Кого ты в нём любила — меня или бедного сиротку?».

— Героя, — сквозь зубы отвечала она. — Настоящего живого человека.

Птичка сметает всё и всех на своём пути, обращая жизни в ад, лишь бы самой выжить.

— Будь он проклят. Проклят. Будь он проклят, — с нечеловеческим воплем хозяйки её сила сотрясает земли маггловских городов.

— Во славу Империи! Во имя Тёмного Лорда! — слышатся голоса её войска.

Огонь — тот самый, адский, хозяйку никогда не обжигает. Контроль над этим безумным заклинанием в её крови. И алые языки пламени ласкают её тело, как руки давно погибшего возлюбленного.

Выживи! Выживи! Выживи!

Ночь в её жизни нескоро наступит.

Они добрались до берега Средиземного моря.

Красиво.

Старший сын Долохова играл на гитаре, усевшись у костра. Соль чувствовалась в воздухе и небо после заката было малиново-фиолетовое, звёзды и луна отражались в волнах. Пэнси ела чесночный хлеб, запивала его молоком и слушала уже знакомую музыку, растекающуюся на фоне шума моря.

— Ребята, — Михаил быстро-быстро перебирал струны, — скоро всё закончится.

— Ненадолго, — Пэнси отвернулась, нахмурившись. — Теперь война никогда не уйдёт из наших жизней.

— Дура ты, Паркинсон, — Долохов-младший рассмеялся совсем беззлобно, — некому же будет сражаться против нас. Никого не останется — против. Всех победим.

Пара лейтенантов одобрительно закивали, остальные решили не вмешиваться.

— Дурак ты, Долохов, — она смотрела на него ожесточённо. — Думаешь, заберёшь так много жизней и сможешь жить спокойно? Думаешь, никто не решит сопротивляться нам? Думаешь, им сражаться не за что?

— А за что им сражаться? — в зелёных глазах отблески пламени. — За свои жалкие ничтожные жизни? Они же мусор, Пэнси.

Она ничего не сказала, только приставила к его груди оружие — маггловское, но безошибочное. Чистокровным не пристало, всё верно. Только Пэнси тоже ведь не особо гордилась чистотой своей крови.

— Боишься? — голос её не дрожал. Он был ледяным. — Верно, это страх, малыш Долохов. Сколько тебе? Восемнадцать? Вся жизнь пролетела перед глазами, — Пэнси сняла предохранитель. — Не дёргайся, будь хорошим мальчиком.

— Ах ты падла, — он сощурился.

— В твои годы я как раз была на передовой и, как видишь, никуда не ушла. Меня не отпустили, — она хищно оскалилась прежде, чем выстрелить в воздух. Мальчишка упал на землю — трясущиеся ноги не удержали.

Пэнси прицелилась в него — так, для профилактики, а потом опустила оружие, взяла с земли кулёк с булочками и наполовину пустую бутылку молока, и ушла, ничего не чувствуя.

— Старая стерва, — по-русски сказал он ей в спину.

Не такая уж и старая. Ей всего-навсего… Сколько же ей лет? Тридцать? Тридцать пять? Ох, почти сорок. Взрослая женщина, у которой уже должны быть свои дети и свой дом. У Пэнси не было ни дома, ни детей. Дом достался младшему брату, детей заводить было некогда и не с кем.

Уйдя подальше, на край мыса, Пэнси плюхнулась в заросли травы и смотрела на старое-старое тёмное-тёмное небо. Мерцающее, всё такое же прекрасное и ни капли не изменившееся с тех далёких времён.

Сколько ей лет? Шутка ли, сорок почти. Только они прошли так быстро, что Пэнси их и не заметила. Звание, которое она себе вырвала; победы, говорящие о ней лучше и громче, чем её чистокровный древний род. Пэнси сама себя сделала, пытаясь изо всех сил выжить в огне. И ни капли не изменилась. Всё такая же хрупкая, с тем же самым лицом, с той же самой причёской. Только звание изменилось, да шрамов прибавилось.

— Шутка ли, половина жизни прошла, а ты её так и не заметила, даже вспомнить будет нечего и рассказать будет некому.

Лёгкая сладость молока, мягкость тёплого хлеба, острота чеснока и крупинки соли на языке.

Пэнси оглядывается назад, протягивает руки в пустоту и чувствует, зажмурив глаза, странное и непонятное тепло в воздухе. Когтистые лапы орла, рожки как у лани, длинные усы, серебристая бархатная кожа, покрытая мерцающими перламутровыми чешуйками, шелковистый мех, в котором утопает рука. Пэнси с удивлением понимает, что это чёртов дракон из сказки, но только живой. И он дышит на её руку. Он смотрит на неё таким пронзительным взглядом глаз точь-в-точь как у Гарри. Ярко-зелёными, пронзительными глазами.

— Есть древняя легенда, — Пэнси шепчет, боясь говорить во весь голос, — о драконах, что соединяют мир мёртвых и живых, спускаясь с небес и провожая души домой. О божествах-драконах, что влияют на море, небо и землю, мудрее которых нет никого в этом мире и любовь их к людям безмерна. Но, дракон, я обещала, что выживу и туда, откуда ты пришёл, не вернусь потому, что не достойна этого.

Его лапа, сильная и мощная, вцепилась в её кисть.

— Никто тебя не спрашивает, смертная.

Пэнси оглядывается назад и видит, что тело её осталось внизу, а над ней склонился мальчишка Долохов — зеленоглазый и так сильно похожий на свою бедную мать внешне, но гнилой внутри, как и его жестокий отец. Нож в руках Михаила омыт её чистой багровой кровью.

— Спасибо.